Ниже опубликован отрывок из воспоминаний Евгении Владимировны Смирновой, дочери репрессированного инженера Владимира Соломоновича, которому «Последний адрес» установил табличку в ноябре 2023 года.
Воспоминания о своей жизни я хочу начать издалека. Все мои бабушки и дедушки родом из Белоруссии. Дед со стороны папы — Маркович Соломон Маркович. Бабушка — Маркович (Коган) Эсфирь Соломоновна — родилась в Могилеве. Дед окончил Дерптский университет по специальности «фармацевтика», и поэтому еще до революции имел право жить в Москве. У него была маленькая аптека на первом этаже небольшого двухэтажного деревянного домика на Тишинской площади. Семья жила поблизости в Среднем Тишинском переулке. Было трое детей: Софья (1894 г. р.), Мария (1896 г. р.) и мой папа Владимир (1904 г. р.).
В семье говорили на русском языке (родители только ссорились на еврейском). У деда было больное сердце, и он умер в 1910 году, когда папе было всего 6 лет. Дед много лет мечтал о наследнике и все свои сбережения положил в Опекунский совет[1] 1, так как боялся, что после его смерти бабушка может выйти замуж, и деньги могут не достаться сыну.
Сестры окончили гимназию и Высшие женские курсы. Софья — медицинский факультет, Мария — историко-филологический. Папа — Владимир Соломонович Маркович — учился в гимназии, но не успел ее закончить. Во время революции он сначала работал грузчиком на Белорусской железной дороге, там вступил в комсомол и был избран членом райкома комсомола (заведовал школьным отделом). В 1920 году вступил в партию и в том же году ушел на фронт.
С 1920 по 1922 год папа был политработником 42-ой дивизии Южного фронта под командованием Фрунзе. В 1922 году после демобилизации поступил на рабфак[2] МВТУ — Московского высшего технического училища (сейчас это Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана), в том же году закончил рабфак и поступил на первый курс МВТУ. Во время учебы на рабфаке подрабатывал секретарем председателя ВОКС[3] О. Д. Каменевой, сестры Л. Д. Троцкого. Впоследствии это сыграло трагическую роль в судьбе папы.
В 1922 году по партийной линии папа был мобилизован на работу в Дальневосточную республику (Чита, Сучан). С 1922 по 1923 год он был секретарем Сучанского уездного комитета пар тии, потом работал в Дальневосточном бюро ЦК РКП(б) на Китайско-Восточной железной дороге[4].
В 1924 году папа вернулся в МВТУ, но после окончания первого курса был послан для прохождения практики на КВЖД и делегатом на Русско-японскую железнодорожную конференцию.
В 1926 году папа окончательно вернулся в Москву, перевелся в МИИТ (Московский институт инженеров транспорта) и за четыре года окончил институт и аспирантуру.
Моя мама Штерн Евгения Александровна (1904 – 1987) родилась в Белоруссии, в городе Барановичи, и была младшей в многодетной семье — всего было четыре сестры и два брата. Отец мамы Александр Николаевич Штерн, 1873 года рождения, был, по воспоминаниям мамы, помощником машиниста, по воспоминаниям ее старшей сестры — телеграфистом на железной дороге. В 1904 году он оказался на КВЖД, прислал из Харбина фотографию и письмо. После этого никаких известий о нем не было.
Мама родилась уже после отъезда отца. Семья существовала на поденные заработки матери, Екатерины Ивановны Штерн (1875 г. р.), о которой много позднее другая моя бабушка Э. С. Маркович говорила, что Екатерина Ивановна была замечательной женщиной.
В 1907 году семья переехала в Минск, где братья Виктор и Леонид несколько лет провели в приюте, так как Екатерина Ивановна не могла прокормить семью. Мама вспоминала, что однажды бабушка в отчаяньи сказала: «Дети, чем так мучиться, давайте истопим печь, закроем трубу и все заснем».
С началом Первой мировой войны Екатерина Ивановна поступила работать в санитарный поезд кастеляншей, а в дальнейшем — сестрой-хозяйкой. Моя мама была вместе с ней, так что учиться ей пришлось немного — она доучивалась потом. В 1918 году бабушка с мамой оказались в Москве. Здесь они получили комнату в доме № 32 на Большой Грузинской улице.
Теперь то, немногое, что я знаю о маминых братьях, сестрах и их семьях. Братья Виктор (1901 г. р.) и Леонид (1903 г. р.) воевали в Гражданскую войну в Красной Армии и погибли в одном бою в 1919 году, прикрывая отход своей части. Старшая сестра Вера Александровна (1895 г. р.) окончила биофак университета (у нее были состоятельные крестные).
Ее второй муж Яков Иванович Принц (1891 – 1969) родился в семье крымского крестьянина-колониста, потомка немцев, поселенных в Крыму по указу Екатерины II. В 1917 году он окончил биофак Московского университета по специальности «защита растений» и занимался этим всю жизнь, сначала в Закавказье, а в конце жизни — в Молдавии. Еще до войны Яков Иванович стал доктором наук, профессором. Его отец был твердо уверен, что успехи сына стали следствием нещадных порок Яши в детстве. В 1941 году, когда немцы захватили Крым, родители Якова Ивановича трагически погибли.
В 1934 году Якова Ивановича пригласили в Ленинград заведовать лабораторией во Всесоюзном институте защиты растений и кафедрой в Сельскохозяйственном институте. В семье было две дочери. Старшую, Женю, Яков Иванович удочерил, дал ей свою фамилию, отчество, и она была записана немкой. Младшая, Тамара, красавица, рано вышла замуж и уехала в Москву. Судьба ее сложилась неудачно.
Женя к 1941 году закончила Сельхозинститут и с начала войны работала медсестрой в одном из ленинградских госпиталей. В первые дни войны Яков Иванович, как немец, был арестован и в 1942 году в состоянии тяжелейшей дистрофии привезен в Рыбинский лагерь, где его спасла старшая дочь. Евгения Яковлевна Принц была арестована раньше отца, приговорена к высшей мере наказания, замененной на десять лет лагерей и пять лет ссылки. Так что Вера Александровна носила передачи и мужу, и дочери, выменивая на продукты содержимое своего дома. У меня сохранились квитанции с перечнем передаваемого.
Когда Яков Иванович оказался в лагерной больничке, где работала Евгения Яковлевна, она все, что у нее было, через воль-Воспоминания Евгении Смирновой (Штерн) 11 ных сестер обменивала на рыбий жир и прочие питательные продукты, и выходила отца. Яков Иванович Принц был освобожден по ходатайству Анастаса Ивановича Микояна, а Т. Д. Лысенко заявил: «пусть сидит». Яков Иванович до конца войны работал в своем институте на Алтае, а потом был направлен в Молдавию, где также много и успешно работал. Был избран академиком Молдавской Академии наук. Похоронен в Кишиневе, там же и Вера Александровна. Евгения Яковлевна Принц была освобождена после окончания срока, жила с родителями, затем вернулась в Ленинград.
О Надежде Александровне Штерн (1900 г. р.) знаю мало. Она была членом партии с 1915 года, участвовала в Октябрьских боях 1917 года на Красной Пресне и в Гражданской войне. Входила в троцкистскую оппозицию. Была рано арестована — до моего рождения. Расстреляна в 1938 году в одном из лагерей северного Урала (по свидетельству очевидца).
Зинаида Александровна Штерн (1897 г. р.) была замечательной воспитательницей детского сада. Перед войной ее семья жила в Калинине (сейчас Тверь). В семье было двое детей — сын и дочь. Муж Зинаиды Александровны, инженер-энергетик, в начале войны был призван в Красную армию и «пропал без вести». На самом деле Василий попал под трибунал за то, что поднял сброшенную с самолета немецкую листовку, и был расстрелян. Еще во время войны он был реабилитирован, его дочь получала положенное пособие. Зинаида Александровна с детьми во время оккупации оставалась в Калинине. Судьба ее была нелегкой. Сын Зинаиды Александровны Лева (мой ровесник) умер рано, дочь Вера родилась в 1940 году. После окончания лесотехнического техникума Вера получила распределение в Коми АССР, успешно там работала. У нее двое детей — сын и дочь и много внуков. Сейчас она на пенсии, живет в городе Волжский республики Марий Эл вместе с двумя взрослыми внуками. В 2020 году вся дружная семья Веры Васильевны торжественно отпраздновала ее восьмидесятилетие. Она молодчина, до сих пор занимается огородом по высшему разряду.
***
Возвращаюсь к своей семье.
Моя мама, Штерн Евгения Александровна, 1904 года рождения, как я уже писала, к 1918 году жила в Москве на Большой Грузинской улице вместе со своей мамой Екатериной Ивановной Штерн. В 1918 году мама вступила в комсомол и стала техническим секретарем Краснопресненского райкома комсомола (она всю жизнь писала абсолютно грамотно). Окончила курсы сестер милосердия при союзе молодежи и в 1919 году ушла на фронт. Работала медсестрой в головном эвакопункте Пятой армии (Восточный фронт). Была демобилизована в конце 1920 года после тифа и заболевания туберкулезом. Сначала снова работала в райкоме комсомола, а с 1920 по 1926 год — работницей на гильзовой машине на табачной фабрике «Дукат». Бабушка Екатерина Ивановна в это время уже не работала, и они жили на мамину зарплату. В партию мама вступила в 1920 году, в 1925 поступила на рабфак (рабочий факультет, который давал среднее образование). В 1926 году в результате несчастного случая трагически погибла моя бабушка Екатерина Ивановна Штерн.
Мои родители познакомились в комсомольской организации Красной Пресни. Я родилась в декабре 1927 года.
Когда мама училась на рабфаке, преподаватели уговаривали ее поступать в институт гуманитарного направления (мама много читала, очень хорошо говорила, великолепно читала стихи), но она считала, что стране нужны инженеры, и поступила в Московский институт инженеров транспорта (МИИТ). В МИИТе ей пришлось проучиться только два с половиной года.
Дело в том, что в конце 1931 года папа в составе группы молодых инженеров был командирован в Германию и США для ознакомления с технологией создания паровозов в этих странах. Я в это время непрерывно болела, так что маме пришлось оставить институт.
Из командировки папа привез в подарок маме швейцарские серебряные часики и шерстяной джемпер на молнии (!), а мне — пушистую шерстяную кофточку с кожаными пуговичками и завязочками.
После возвращения из командировки папа был назначен начальником Института реконструкции тяги при НКПС (Народном комиссариате путей сообщения) и получил трехкомнатную квартиру на Русаковской улице в надстройке, которую НКПС построил для своих ответственных сотрудников. Надстроены были три четырехподъездных пятиэтажных дома: номера 4, 6, 8, в каждом подъезде по четыре квартиры с нумерацией 1б, 2б, ... 16б.
В связи с программой «Мемориала» «Последний адрес» в расстрельных списках Бутовского полигона и Коммунарки я нашла восемь фамилий из квартир надстройки нашего дома № 4. Папа — девятый из списка Донского кладбища, расстрельные списки которого я подробно не проверяла. Квартира 16б (рядом с нашей 15б) была коммунальная. Таким образом, из 15-ти квартир надстройки дома № 4 по крайней мере девять ответственных сотрудников железнодорожного транспорта было расстреляно в 1937 – 1939 гг.
Вернусь к рассказу о своей семье.
В это время папа конструировал новый тяжелый паровоз 2-7-2, который был построен на Луганском паровозостроительном заводе. Этот паровоз сначала был одобрен специалистами, но потом было принято решение в пользу паровоза ФД («Феликс Дзержинский»).
В 1935 – 36 гг. папу и его единомышленников обвинили в «пределе», то есть во мнении, что для железных дорог СССР существует предел тяжеловесности поездов. В 1936 году папу исключили из партии и перевели на работу в депо станции Верещагино Пермской железной дороги инженером технического отдела.
После папиного возвращения из заграничной командировки маму по партийной линии направили работать сначала в ГПУ, потом — цензором в Главлит. Там она пропустила какую-то ошибку (она часто работала ночами). Ее сняли с работы, исключили из партии. После этого мама нигде не работала, много помогала в школе, где я училась в первом классе. В школе к маме очень хорошо относились. Уже после ее ареста, встретив меня в коридоре, завуч младших классов спрашивала: «Мама пишет? Не плачь, все будет хорошо, вернется мама».
Во время учебы в первом классе мы поставили сказку Пушкина о мертвой царевне и семи богатырях. Я читала текст от автора. А каковы были богатыри!
У нас была замечательная учительница в младших классах (с 1-го по 4-й) — Зинаида Петровна Яценко. Она была дочерью казачьего, кажется, урядника. Из-за своего происхождения в 20-е годы она не смогла поступить в высшее учебное заведение и окончила педагогический техникум. Но еще раньше, когда ей исполнилось 16 лет, она стала по просьбе жителей учить детей в своем поселке.
Зинаида Петровна никогда не повышала голоса, хотя в нашем классе было немало хулиганистых ребят. У меня очень долго не ладилось с чистописанием, ни страницы без кляксы, хотя я очень старалась. Зинаида Петровна не ставила мне плохих отметок, а только «см.» (смотрела). Когда я впервые выполнила работу без клякс, она написала: «надо лучше». Я была счастлива, и до сих пор помню эту страницу.
После того, как Зинаида Петровна доучила наш класс, она поступила в вечерний педагогический институт и перешла работать в школьную библиотеку. На прощание мы подарили ей Воспоминания Евгении Смирновой (Штерн) 17 бюст Орджоникидзе (по-видимому, по моему предложению, т. к. мама очень горевала при сообщении об его смерти, и я это запомнила).
До войны Зинаида Петровна жила на станции Лосиноостровская. После войны в середине пятидесятых мы ее разыскали. Она работала завучем в школе в Сокольниках, там же и жила. Мы с одним из наших одноклассников, Лёвой Островским, стали ее навещать.
Однажды я принесла Зинаиде Петровне почитать «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких. Прочитав, она заключила: «Какая жесткая сатира».
В 60-м году Зинаида Петровна уже была на пенсии и получила однокомнатную квартиру в деревянном доме в сокольнических переулках. Получилось так, что в конце 60-го года собрались человек шесть — восемь из нашего довоенного класса, и мы решили ее навестить. Мы построились друг за другом на лестнице перед ее квартирой, и Зинаида Петровна (через 20 лет!) всех узнала (а видела после войны только двоих!). Мало того, она каждому напомнила случаи из его школьной жизни! А когда мы вошли в комнату, то увидели на полочке тот самый бюст Орджоникидзе, подаренный нами более двадцати лет тому назад.
Во время встречи выяснилось, что несмотря на сорокалетний педагогический стаж, пенсия у Зинаиды Петровны нищенская, и мы решили каждый месяц привозить ей деньги по очереди ото всех. Она прожила недолго, и мы проводили ее в последний путь.
В классе ко мне относились хорошо. Я отлично училась, охотно помогала девочкам, которым дома помочь было некому (у нас был район рабочих-железнодорожников). Мы приходили ко мне домой, вместе занимались, играли (это было еще при маме и продолжалось потом).
После окончания учебного года мы уехали к папе. Здесь, в Верещагино, 15 декабря 1936 года мне исполнилось девять лет, и была первая (и последняя) елка в моей детской жизни и последний день рождения с родителями. В ночь на 15 декабря родители составили каталог моей детской библиотеки и обернули все мои книжки.
В 1936 году впервые были разрешены елки. Верещагино было окружено лесами. Елка была красавица. Из Москвы нам прислали все возможное (например, разные виды цветной бумаги), и мы с мамой сделали все украшения: склеили гирлянды (цепи) из цветной бумаги, разные головки из яичной скорлупы (нужно было освободить скорлупу от содержимого через маленькие дырочки). Что еще — не помню.
***
В начале января 1937 года мы с мамой вернулись в Москву. Вскоре приехал папа. Его арестовали в ночь на 27 января 1937 года. При аресте и обыске мама не дала меня будить, а утром сказала, что папа уехал в командировку. Маму арестовали в ночь на 8 марта 1937 года. Мама снова не позволила меня разбудить и ушла, не попрощавшись. Когда я проснулась, папина сестра Мария Соломоновна Маркович (тетя Маня) была со мной и сказала мне, что мама уехала к папе.
Галина Сергеевна Коваленко, которая была старостой камеры Бутырской тюрьмы, куда утром 8 марта привели маму, рассказывала, что мама вошла со словами: «Здравствуйте, товарищи!». В это время мама ждала ребенка, в камере у нее начались преждевременные роды, и я осталась без младшего брата.
О том, что родители арестованы, я узнала от девочек во дворе, но ни секунды не сомневалась, что мои родители — не враги народа.
Я была очень «правильным» ребенком. Еще до школы у меня был «ленинский уголок». Вместе с родителями я переживала поджог Рейхстага, арест Тельмана (руководителя компартии Германии), суд над Георгием Димитровым, события в Испании. Песни «Смело, товарищи, в ногу», «Варшавянку» знала с детства. Но мама мне читала и пела многое другое. Стихи Веры Инбер (детские) помню до сих пор. А лермонтовское «Выхожу один я на дорогу» я впервые услышала от мамы песней.
После того, как я узнала правду о родителях, мне долго периодически снился один и тот же сон (я и сейчас его помню). Какой-то темный чердак, и на этом чердаке расстреливают маму. Я ее не вижу, но знаю, что это именно так. Папу я видела во сне только один раз, но это совсем другое время и обстоятельства. Об этом — позже.
После ареста родителей я стала жить с бабушкой, папиной мамой Э. С. Маркович, а после ее смерти в 1939 году — с бывшей старенькой няней моей двоюродной сестры Лёли. Накануне каждого выходного дня няня отвозила меня в Средний Тишинский переулок к папиной сестре тете Мане (М. С. Маркович), и я проводила все выходные дни с ней и ее дочерью Лёлей (Еленой Николаевной Маркович, потом Герасимовой), которая была старше меня на три года. Отцом Лёли был академик, историк Н. М. Лукин, арестованный в 1938 году.
У тети Мани в 1937 году был арестован, а потом расстрелян ее второй муж Д. Г. Кунин, работавший в «Правде». Тетя Маня, филолог по образованию, зарабатывала на жизнь стенографией. В 1937 году она родила мальчика, который умер у нее в роддоме во время первого кормления. Тетю Маню собирались и очень старались отправить в ссылку, за ней много раз приходили, но ее удалось отстоять сначала с помощью врачей-психиатров, а потом благодаря ее друзьям, обратившимся к жене А. М. Горького. До событий 1937 года тетя Маня была жизнерадостным человеком, у нее было много друзей. В конце концов, ее оставили в покое.
После всех этих событий тетя Маня зарабатывала на жизнь вышиванием носовых платочков. Мы с Лёлей ей помогали. Оправившись немного, она часто читала нам вслух. До сих пор повесть Достоевского «Бедные люди» я воспринимаю так, как в то время. В эти же годы тетя Маня систематически водила нас с Лёлей в консерваторию на концерты для детей. Довольно часто мы втроем отправлялись обедать к тете Соне и тете Вере на Гоголевский бульвар.
Совсем забыла: меня пытались лишить моей комнаты. Моим опекуном сначала была назначена бабушка, и меня хотели выселить к ней, но площадь у бабушки была маленькая — около восьми метров. Нашли порядочного адвоката (Львовича) и суд постановил (в конце тридцатых годов!) оставить комнату за мной.
После смерти бабушки моим опекуном стала тетя Соня. Я уже писала, что ни одной секунды не верила, что мои родители — «враги народа». Но… «лес рубят — щепки летят» было хоть каким-то объяснением. О «лесе» я знала немного (была еще маленькая), а о том, что «щепок» слишком много, наверное, не догадывалась (в классе я была одна такая).
О папе получили справку, что он «находится в дальних лагерях без права переписки».
Я продолжала учиться в своей 315-й школе, где и учителя, и ребята очень хорошо ко мне относились (и соседи по дому тоже). В школе мы занимались (очень серьезно) в кружках БГСО (будь готов к санитарной обороне) и ПВХО (противохимическая оборона). По БГСО наша команда даже участвовала в районных соревнованиях.
В здании нашей 315-й школы одновременно размещалась детская музыкальная школа. Ее директор Гаврила Иванович Попов вел у нас в пятых и шестых классах музыкальные уроки. Не помню, как они назывались (видимо, уроки пения). Кое-какие песни мы разучивали (например, испанскую народную песню о Ленине), но основное время Гаврила Иванович посвящал классической музыке. Он раздавал нам маленькие книжечки о композиторах, в которых, помимо кратких биографий, содержалось описание основных произведений. И на уроках играл отрывки из этих произведений Воспоминания Евгении Смирновой (Штерн) 23 и спрашивал, что это может быть, чему из нами прочитанного может соответствовать эта музыка. Помню уроки о Бородине («Князь Игорь», «Богатырская симфония»), о Верди (особенно «Аида»). Так Гаврила Иванович приобщал нас к классической музыке.
Весной 1941 года я закончила шестой класс. Зачитывалась «Падением Парижа» Эренбурга.
В нашей квартире жили еще две семьи: дочь (врач) с престарелой матерью и немолодая семейная пара. Муж был книголюб. Обстановку их комнаты составляли стол, стулья, диван и книги, которые располагались везде. Был специальный шкаф сказок, к которому у меня был свободный доступ. Это сослужило мне хорошую службу, когда старшие девочки, в том числе и я, были помощниками воспитателей малышей.
Так я прожила до войны (еще были письма — переписка с мамой).
Маму судило ОСО — «особое совещание», то есть заочно. По обвинению в КРТД (контрреволюционной троцкистской деятельности) — в двадцатые годы мама принимала участие в троцкистской оппозиции — приговор был «пять лет тюремного заключения». Сначала, до 1939 года, мама находилась в тюрьме в Ярославле. Она имела право переписываться лишь с ближайшими родственниками один раз в месяц. Таким родственником была только я. Я любила получать письма, а сама писать не любила. В 1939 году маму, как и всех женщин тюрзаков, отправили из тюрем Центральной России на Колыму (см. «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Путь» Ольги Слиозберг).
***
На Колыме мама недолго работала в Магадане на фабрике, где шили одежду для заключенных. Потом ее перевели в совхоз Эльген (по-якутски — «мертвая голова»). Зимой был лесоповал — на двух женщин шесть кубометров леса спилить, обрубить ветки, распилить на баланы 5 и сложить в штабель — это норма. При невыполнении снижается хлебная пайка, человек слабеет и тем более не может выполнить норму. Летом — сенокос (мама косить умела). Срок у мамы кончался в 1942 году, но всех оставили до конца войны.
Мама очень рационально подходила к любой работе, непонятно как, но выполняла нормы, о чем свидетельствует «книжка ударника Севвостлага». Последнее время заключения мама работала тепличницей, растила огурцы для лагерного начальства, но это была работа в тепле!
Маму освободили в конце 1944 года. Она стала жить в поселке Ягодное. Первое время работала в теплице и жила с напарницей в комнатушке при этой же теплице, потом работала на разных работах.
В 1949 году по всей стране тех, кто отбыл свои сроки по 58 статье или ОСО, начали снова арестовывать. Маму арестовали в Ягодном и требовали, чтобы она стала осведомителем. За отказ ее поместили в камеру с уголовницами-рецидивистками. Мама избежала смерти, отказавшись вернуться в камеру. Всем «повторникам» давали вечную ссылку на Колыме или в других местах. Маме — на Колыме. Только в 1954 году мама получила «чистый» паспорт без ограничений места жительства, который давал ей возможность жить в Москве.
Пятого апреля 1955 года мама вернулась в Москву. Мы впятером — тетушки, Лёля и я встречали ее на Ярославском вокзале.
В нашей семье были арестованы мои родители, первый муж тети Мани академик-историк Николай Михайлович Лукин (отец Лёли) и второй муж тети Мани Д. Г. Кунин. Старшая сестра папы Софья Соломоновна Маркович отделалась строгим выговором по партийной линии за «потерю бдительности». Папа и Д. Г. Кунин были расстреляны, Н. М. Лукин умер в лагере, поручив своему товарищу, если тот выживет, разыскать его дочь.
И эта встреча состоялась!
[1] Опекунский совет учреждений императрицы Марии — государственное учреждение Российской империи, ведавшее делами Воспитательных домов в Москве и Санкт-Петербурге, Санкт-Петербургского училища глухонемых, Ссудной кассы, Сохранной и Вдовьей казны, управляющее некоторыми женскими, ремесленными и художественными училищами. Образован в 1873 г.
[2] Рабфак (рабочий факультет) — особый факультет для ускоренной подготовки рабочих и крестьян к обучению в высшей школе.
[3] ВОКС — Всесоюзное общество по культурным связям с заграницей.
[4] Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД) — железнодорожная магистраль в Северо-Восточном Китае, проходившая по территории Маньчжурии (Китай) и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Построена в 1897 – 1903 гг. как южная ветка Транссибирской магистрали. Принадлежала России и обслуживалась ее подданными.