Москва, Большая Ордынка, 31/12, строение 1

| 19.11.2017
Это здание краеведы называют усадьбой Сысолиных-Голофтеевых, по фамилии купцов, владевших участком в XIX веке. После 1917 года дом перешел в собственность Всероссийского текстильного комбината. Приспособил старинную усадьбу под многоквартирный дом архитектор Лео Серк. Старинные постройки были объединены третьим этажом, арку в месте проезда на задний двор застроили. Сейчас в этом здании располагается банк.
Согласно базам «Мемориала», по крайней мере пять жильцов этого дома были расстреляны в годы Большого террора. Двоим из них сегодня мы установили мемориальные таблички. Обе заявки подали родственники репрессированных.

Сергей Арсеньевич Морозов родился в 1877 году в семье потомственного почетного гражданина Богородска (ныне — Ногинск), фабриканта, председателя правления компании Богородско-Глуховской мануфактуры Арсения Ивановича Морозова.

Морозовы на протяжении всей истории развития мануфактуры заботились о рабочих, об улучшении условий их труда и социально-бытовых условиях жизни. Старожилы отзывались о них как о строгих, но справедливых и заботливых хозяевах.

Богородская женская гимназия. С.А. Морозов был членом Попечительского совета и основным благотворителем гимназии, выделившим на её постройку 100 тыс. руб. Источник фото.
В начале XX века с привлечением известных российских архитекторов были построены просторные казармы в стиле модерн с высокими потолками и огромными окнами, облицованные плиткой и украшенные витражами, деревянные коттеджи, родильный дом с современным медицинским оборудованием, Богородская женская гимназия, клуб с большой библиотекой, магазины. В казармах, где жили рабочие, были прачечные и сушилки. Морозовы уделяли большое внимание просвещению фабричной молодежи, спорту и отдыху рабочих. Морозовский хор был известен по всей России.
Сергей Морозов окончил 3-ю Московскую гимназию, а позже — физико-математический факультет Московского университета. До революции он заведовал технической частью деятельности Богородско-Глуховской мануфактуры. Как и отец, он был почетным гражданином Богородска, в 1912 году был избран почетным членом Богородского общества распространения среднего образования, а затем возглавил общество.
По ходатайству Сергея Арсеньевича в 1908 году было построено мужское реальное училище, в строительство которого он сам внес первые 50 тысяч рублей. По этому поводу «Богородская речь» писала: «В истории города Богородска имя Сергея Арсеньевича Морозова останется навсегда замечательным как истинного друга просвещения».
Училище открыло свои двери в 1912 году. Изначально в нем учились только мальчики, причем — бесплатно. Школьникам также бесплатно выдавались чернила, линейки, наборы столярных инструментов. В 1914 году школа стала восьмилетней, в нее начали принимать и девочек. Это здание существует до сих пор и до сих пор в нем — школа, одна из самых старых и красивых школ Подмосковья.
С 1917 года Сергей Арсеньевич работал консультантом по национализации фабрик.
После революции, когда в 1920-е годы началось возрождение текстильной промышленности, Сергея Арсеньевича как крупнейшего специалиста привлекли к работе, несмотря на его происхождение (по некоторым данным, его пригласил на работу первый нарком по делам торговли и промышленности Виктор Ногин). Он был выбран в правление текстильного синдиката и принял самое деятельное участие в восстановлении российской текстильной промышленности. С 1918 по 1924 год Морозов заведовал финансовой частью Главтекстиля.
В 1920 году Сергей Арсеньевич был в первый раз арестован. Он проходил по т.н. делу «Тактического центра» и был осужден условно к трем годам заключения за пособничество и финансирование деятельности центра (по этому же делу проходил и экономист Николай Дмитриевич Кондратьев, которому мы установили мемориальную табличку по адресу Тверская, 6). В 1921 году все осужденные по этому делу были освобождены по амнистии.
В 1923 году Сергей Арсеньевич с семьей — женой Анной Ивановной Гладилиной (урожденной Полетаевой) и ее сыном Александром от первого брака — получил небольшую квартиру в доме сотрудников текстильного синдиката на Большой Ордынке. «Это была дружная трогательная пара. Анна Ивановна проявляла самую большую заботу о муже. А здоровье Сергея Арсеньевича требовало этого. И тем не менее работал он очень много, пользуясь большим авторитетом среди специалистов-технологов. Это был мягкий, воспитанный интеллигент, никому не сказавший резкого слова», — пишет в своей книге «Хроника пяти поколений. Хлудовы, Найденовы, Новиковы…» дальняя родственница Морозовых Елена Борисовна Новикова.
С 1924 по 1930 годы Морозов возглавлял финансовое управление Всесоюзного текстильного объединения (ВТО), был членом правления ВТО.

Сергей Арсеньевич Морозов. 1929 г.
Повторно Морозов был арестован 8 июля 1930 года, на этот раз — по одному из т.н. «отраслевых» дел «Промпартии». Дело «Промпартии» — одно из первых громких судебных процессов 1930-х годов, которое, как стало известно много позже, было целиком основано на сфабрикованных доказательствах. По этому делу была арестована группа представителей технической интеллигенции, которые были обвинены в создании антисоветской подпольной организации под названием «Промышленная партия» (или «Союз инженерных организаций», «Совет Союза инженерных организаций»). По данным ОГПУ, эта «контрреволюционная организация» объединяла «в единую организацию все отдельные вредительские организации по различным отраслям промышленности» и действовала «не только по указаниям международных организаций бывших русских и иностранных капиталистов, но и в связи и по прямым указаниям правящих сфер и генерального штаба Франции по подготовке вооруженного вмешательства и вооруженного свержения советской власти» (цитата взята из стенограммы судебного процесса).
Всего по делам, связанным с делом «Промпартии», было арестовано более двух тысяч человек. В частности по делу так называемой «Трудовой крестьянской партии» был осужден экономист Николай Дмитриевич Кондратьев.
Морозов провел в Бутырской тюрьме девять с половиной месяцев. 20 апреля 1931 года его обвинили в том, что он «являлся одним из организаторов контрреволюционной организации, осуществлял вредительство в области финансирования текстильной промышленности, тормозя изъятие излишних средств из текстиля на другие нужды народного хозяйства, имел связь с «Торгпромом» (Российский торгово-промышленный и финансовый союз, эмигрантская организация, в состав которой входили бывшие представители российской крупной финансовой и промышленной буржуазии, созданная для борьбы с советской властью. — ред.), давал поручения от организации уезжавшим за границу членам контрреволюционной организации к белоэмиграции, имел связь с иностранными английской и персидской миссиями, через которые пересылал белоэмигрантам шпионские данные, распределял получаемые деньги для контрреволюционной работы».
Морозова приговорили к расстрелу. Но затем приговор был заменен заключением в концлагерь сроком на 10 лет.
Жена Сергея Арсеньевича, Анна Ивановна 29 марта 1932 года была выслана в Юрьев-Польской, где оказалась со своим 17-летним сыном Александром.
В семейном архиве сохранилось только одно письмо Морозова из заключения. Написано оно Александру:
«Милый Саша!
Шлю тебе привет из большого города, где я живу. Это город молодой, сейчас отстраивается. Улицы все прямые и очень хорошие. Все время стоит зима, но переносится легко.
Желаю тебе успехов в работе и в жизни.
Я помню и люблю тебя. Целую крепко.
Твой дядя Сережа.
12-XII-1932».
Дата и место смерти Сергея Арсеньевича точно неизвестны. Согласно справке, выданной Центральным архивом ФСБ России в 1997 году, Сергей Арсеньевич Морозов умер 27 марта 1932 года в Сиблаге. Причина смерти не указана. В справке же из архива ФСБ, выданной в 2017 году, дата стоит та же, но местом смерти указана больница при Бутырской тюрьме. На единственном сохранившемся письме Сергея Арсеньевича стоит более поздняя дата — декабрь 1932 года. Родственники Морозова склоняются к тому, что он все же погиб в Сиблаге, поскольку именно оттуда была получена единственная весточка из заключения. Где именно захоронен Морозов, неизвестно.
Сергей Арсеньевич Морозов был реабилитирован в 2002 году.
«Всю свою жизнь до революции и после Сергей Арсеньевич Морозов посвятил служению людям. Он оставил о себе память как о благотворителе, замечательном специалисте, талантливом руководителе, интеллигентном заботливом человеке. Его арест, осуждение и трагическая смерть в заключении были одним из многочисленных примеров чудовищной расправы сталинского режима над совершенно безвинными людьми», — заключает родственница Морозова Елена Александровна Гладилина, подавшая заявку на установку мемориальной таблички и приславшая нам информацию о нем, которая использована в данном тексте.

Карл Яковлевич Страутин (Карл Якоб Страутин)
родился в 1894 году в Риге в семье латышей. Его отец Якоб Янис Страутин был из крестьян, к моменту рождения сына он работал в фирме «Express», мать Анна была домохозяйкой. Карл был единственным оставшимся в живых ребенком Страутиных: их дочь Альвина скончалась в трехлетнем возрасте, еще до рождения Карла, а его старший брат Вальдемар умер в 1907 году от тифа.В 1912 году Карл окончил Рижскую городскую торговую школу, в совершенстве знал пять иностранных языков. Какое-то время он работал конторщиком в Риге и Ростове-на-Дону.
В 1915 году, когда ему исполнился 21 год, Карл был призван в царскую армию. Службу он проходил в 101-м пехотном запасном батальоне рядовым. В списках награжденных в 1915 году Знаком отличия Военного ордена (причисленная к ордену Святого Георгия награда для нижних чинов с 1807 по 1917 годы за боевые заслуги и за храбрость) есть и имя Карла Страутина. Позже он был переведен в 7-й самокатный батальон, в котором прослужил до января 1918 года.
Как Страутин оказался в Москве, в семье не знают. Но известно, что после революции войсковая часть, в которой он служил, перешла на сторону большевиков. В 1918 году он стал членом РКП(б). Тогда же он вступил в ряды Красной Армии, был назначен помощником начальника дистанции пограничной охраны Льговского района, где прослужил до ноября 1918 года. Затем его назначили комиссаром 9-го Украинского повстанческого полка. С декабря 1918 по апрель 1919 года Страутин служил инспектором транспортного отдела ВЧК (ТО ВЧК). В апреле 1919 года его вновь мобилизовали в Красную армию и направили на Туркестанский фронт, где он служил начальником технической части информационного отдела фронта. Через год он вернулся на свою прежнюю должность в ВЧК и был повышен до помощника начальника отделения ТО ВЧК. В 1921 году Страутин был переведен в Московский транспортный отдел МОТ ОГПУ оперативным комиссаром.
В декабре 1919 года Карл Страутин женился в Москве на латышке Анне Юрисовне Друваскалн, с которой, по всей вероятности, был знаком еще в Риге. А в 1922 году у них родилась дочь Ася. Тогда же Страутин был демобилизован.
В 1922-23 годах Карл Страутин работал инспектором Народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ), затем — инспектором Всероссийского текстильного синдиката (ВТО). В 1924 году его направили в Ригу уполномоченным ВТО при Торговом представительстве СССР в Латвии.
«Я думаю, что дед, вернувшись на родину, был счастлив. К тому времени уже родилась дочь Ася, а в 1926 году в Риге родился и сын, которого на русский манер звали Жоржем или просто Жорой», — пишет внук Страутина Александр Панкратов, подавший заявку на установку мемориальной таблички. После смерти матери, дочери Страутина, он начал изучать историю семьи. Работал в архивах Латвии (благо они открыты) и составил подробную родословную семьи.
Затем Страутин ненадолго вернулся в Москву, где с 1927 по 1929 год работал заведующим подотделом Утильгосторга СССР, много ездил по стране.

Карл Яковлевич Страутин
Источник фото: "Бессмерный барак"
С 1929 года Карл Страутин работал за границей в качестве специалиста по утилю — сначала в Торгпредстве СССР в Италии, затем в Германии. В 1931–1933 годах он работал уполномоченным Разноэкспорта при Торгпредстве СССР во Франции. «На каникулы к нему приезжала его мать из Риги и дети, которые осенью и зимой оставались в Москве и жили у дяди Жана Друваскална, родного брата жены. Маленькая Ася писала трогательные письма родителям из Москвы в Париж. Вот одна из открыток (обратная и лицевая сторона), написанная маленькой Асей: «Моя мама! Пришли мне марок штук 9, у меня марок нет. Письмо получила»», — рассказывает Александр Панкратов.
В 1933-34 годах Карл Страутин — старший инспектор Союзутиля, затем директор конторы Коверкустэкспорта. В 1934-36 годах он вновь за границей — заведующим отделом Кустэкспорта при Торгпредстве СССР в Германии.
В начале 1936 года Страутин вернулся из командировки в Москву. «В стране уже наступило время политических репрессий, о которых боялись говорить вслух. Как ответственный работник дед не мог не понимать, что репрессии могут коснуться и его. В семье поселился страх...», — пишет Александр Панкратов.
С февраля по июнь 1936 года Страутин работает заместителем начальника продотдела Главторга РСФСР. К моменту ареста он занимал должность директора оптовой культтоварной базы промтоварной конторы Главторга РСФСР.
30 ноября 1937 года была издана директива НКВД (приказ № 49990), направленная против латышской диаспоры на территории СССР. С этого момента аресты латышей по всей стране стали носить массовый характер. Репрессии касались, в первую очередь, политэмигрантов и перебежчиков из Латвии, активистов латышских клубов и обществ. Почти в полном составе были истреблены бывшие «латышские стрелки», практически целиком — труппа латышского театра “Скатувэ”. Всего по «латышской линии» в годы Большого террора было осуждено 21 300 человек из них 16 575 приговорены к расстрелу. Только 3 февраля 1938 года на полигоне «Коммунарка» в Бутово были убиты 229 латышей.
Карла Яковлевича Сраутина арестовали 6 декабря 1937 года «по подозрению в контрреволюционной шпионской деятельности». Арест и обыск произвел сотрудник оперативного отдела УГБ Управления НКВД СССР по Московской области Гусев. На допросе 15 февраля 1938 года Страутин «признался» в том, что был «участником террористической группы латышей». Как выбивались из арестованных подобные «признания» известно. Согласно обвинительному заключению, после командировки, «по прибытии в СССР Страутин был завербован в боевую контрреволюционную террористическую организацию латышей, <…> принимал активное участие в подготовке совершения террористических актов над руководителями партии и советского правительства, а также над германским послом с целью спровоцирования войны Германии с Советским Союзом. Для террористической цели имел огнестрельное оружие — револьвер системы «Парабеллум»».
23 марта 1938 года Страутин был приговорен к расстрелу по обвинению в «принадлежности к боевой террористической националистической организации латышей». Приговор был приведен в исполнение 14 апреля 1938 года. В этот день было расстреляно 36 человек, из них 14 латышей.
«После ареста деда (о том, что дед расстрелян ни бабушка, ни мама, ни Жора не знали) жизнь семьи резко поменялась, — пишет Александр Панкратов. — Бабушка, которая не работала, хотя и имела диплом учительницы начальной школы, полученный еще в Либавской Николаевской гимназии до революции, чтобы прокормить двух детей — мою маму 15-ти лет и Жору 11-ти лет — вынуждена была устроиться уборщицей в аптеку, которая находилась напротив дома. Когда в октябре 1941 года началась массовая эвакуация москвичей, бабушка сказала: «Нам терять нечего, ехать некуда. Если Сталин решит сдать Москву, будем отступать в обозах Красной Армии».
Несмотря на арест отца, мама продолжала учиться в 556-й школе Москворецкого района г. Москвы, которую закончила в 1940 году. Жили они очень бедно, как, впрочем, основная масса москвичей. Бабушка потихоньку распродавала вещи, привезенные из-за границы, которые не были изъяты во время ареста мужа. Мама хотела подавать документы на учебу в МГУ на юридический факультет, но документы не приняли, так как она считалась «дочерью врага народа». Чтобы хоть как-то помочь матери, в 1940 году она устроилась работать в Библиотеку им. Ленина на должность библиотечного техника, затем — библиотекаря.
Моя бабушка — Страутина Анна Георгиевна, жена Страутина Карла Яковлевича, умерла в возрасте 57 лет от рака в том же доме, на Большой Ордынке…»
В свидетельстве о смерти Карла Страутина, выданном семье в 1956 году, датой смерти значится 3 марта 1945 года, а причиной — крупозное воспаление легких. Через год, в 1957 году, дочь Страутина добилась его реабилитации и сама была признана жертвой политических репрессий. Но лишь в 1989 году родственники смогли получить свидетельство о смерти с истинной датой — 14 апреля 1938 года — и истинной причиной — расстрел.
В справке КГБ СССР, полученной внуком в 1989 году, особо отмечалось, что «материалы дела в отношении Страутина Карла Яковлевича были сфальсифицированы, следствие велось с грубейшими нарушениями норм социалистической законности. Все сотрудники НКВД СССР, причастные к фабрикации материалов дела, понесли суровые наказания».
«У моего деда была короткая, но насыщенная событиями жизнь. К сожалению, он жил в один из самых трудных периодов истории и Латвии, и СССР. И мама при жизни, и мой брат Валерий, и я до конца не смирились с этой огромной несправедливостью — расстрелом ни в чем не повинного человека, честно выполнявшего свой долг», — пишет Александр Панкратов.
Архивные фотографии и документы следственного дела К.Я. Страутина* Церемония установки табличек
«Последнего адреса» (фото, видео)

* Опубликовано с разрешения родственников репрессированного.

Фото: Оксана Матиевская
***
База данных «Мемориала» содержит сведения еще о троих репрессированных, проживавших в этом доме. Если кто-то из наших читателей хотел бы стать инициатором установки мемориального знака кому-либо из этих репрессированных, необходимо прислать в «Последний адрес» соответствующую заявку.
Подробные пояснения к процедуре подачи заявки и ответы на часто задаваемые вопросы опубликованы на нашем сайте.

Неправильно введен e-mail.
Заполните обязательные поля, ниже.
Нажимая кнопку «Отправить» вы даете согласие на обработку персональных данных и выражаете согласие с условиями Политики конфиденциальности.