![]() |
На месте современного дома № 5, строение 8 по Госпитальному валу когда-то стояло пятиэтажное кирпичное здание. В 1930-х годах в этом доме жила семья Александра Афанасьевича Новосельца. Заявку на установку таблички подала его внучка Екатерина Воропаева. Его дочь, Лариса Александровна Лоза, из-за проблем со зрением не смогла сама написать текст и надиктовала Екатерине и внуку Георгию свои воспоминания об отце, которые мы приводим ниже: «Мой папа, Александр Афанасьевич Новоселец, родился в городе Минеральные Воды в 1906 году. Он был вторым ребенком в семье и единственным сыном. У него была старшая сестра Мария и три младших – Татьяна, Ольга и Антонина. Сестер он очень любил и всегда о них заботился.
Его отец – дедушка Афанасий Павлович Новоселец – был выходцем из Восточной Украины, из Черниговской губернии. Всю жизнь он работал на железной дороге: сначала кочегаром, потом помощником машиниста и, наконец, машинистом пассажирского поезда. |
Мама моего отца Степанида Григорьевна Панченко была родом из терских казаков. Имея пятерых детей, она работала по хозяйству. Была грамотная, читала книги. Как они с дедушкой оказались в Минеральных Водах, я не знаю. Но прожили они там долгую жизнь. Дедушке было 93 года, когда его сбил автомобиль, что спровоцировало его уход из жизни. Баба Стеня прожила 89 лет. У них был свой дом с прекрасным большим садом. У дедушки во дворе был колодец с сильно минерализованной водой, детям наливали ванну, и они с удовольствием там сидели. Мы там часто бывали – и в детстве с папой и мамой, и будучи уже совсем взрослыми.
В семье всем детям стремились дать образование. Папа это очень ценил. Баба Стеня в поздние годы цитировала письма сына сестрам с призывом учиться.
Из всех детей папа был единственный, кто учился в Москве. Вначале он окончил Горный техникум во Владикавказе, затем поступил на факультет советского права МГУ. Там же учился и Варлам Шаламов, немного раньше папы.
Мои родители познакомились в университете. Мама училась на медицинском факультете, который в 1930 году, в год ее выпуска, отделился от МГУ и стал Первым медицинским институтом. Так что мама была в числе тех, кто составил первый выпуск мединститута. После учебы она поступила в ординатуру к выдающемуся хирургу-травматологу С.Г. Юдину.
Папа был партийным человеком, а мама даже в комсомоле не состояла. Во время учебы в МГУ папа был членом бюро ВЛКСМ. На фотографии, которая сохранилась в семейном архиве, он – прямо под виньеткой. Именно так он всегда и одевался: носил галстук, белые рубашки, костюм.
Они с мамой были очень красивой парой. Однажды на университетском балу они получили в награду за лучший вальс ажурную «серебряную» розу. Но она, к сожалению, не сохранилась.
Всегда вокруг папы были люди, он вообще был «душой компании», организатором. Очень был огорчен, когда однажды сорвался задуманный им диспут. В Большую Коммунистическую (бывшую Большую Императорскую) аудиторию МГУ он пригласил двух поэтов – Владимира Маяковского и Иосифа Уткина. Уткин приехал, а Маяковский по какой-то причине тогда не смог прийти.
Папа был охотником. Но не слишком удачливым. Возвращаясь с охоты, он заходил в Елисеевский магазин, покупал дичь и уже с ней приходил домой. Сам позже об этом и рассказывал.
Он был добродушным и очень открытым человеком. Однажды он увидел сидящим на скамейке молодого парня. Разговорился с ним, узнал, что тому некуда идти, и привел его домой. Парень какое-то время жил у нас, потом папа ему помог устроиться в общежитие. Он окончил московский вуз, стал инженером и потом многие годы нас не забывал, уже когда папы давно не было.
После окончания МГУ папа работал в наркомате легкой промышленности референтом тогдашнего наркома Исидора Любимова. Его арестовали и расстреляли еще раньше папы. (Любимова, которого современники считали правой рукой Михаила Фрунзе, арестовали 24 сентября 1937 года, расстреляли 27 ноября по обвинению в «измене Родине и участии в антисоветской организации правых» – ред.)
Папе была положена машина с шофером – М1, эмка. У шофера была фамилия Пушкин. Он приезжал за папой утром, часам к 10-ти, потому что наркоматы работали в режиме Сталина – до середины ночи. Так что мы папу видели не очень много. И вот, пока Пушкин ждал его во дворе, машину (это было в диковину!) окружала ребятня, дошколята, им разрешали в ней посидеть. Потом Пушкин отвозил папу в наркомат, а меня завозил на Мещанскую в ботанический сад МГУ. Там я занималась в немецкой группе, где учила и воспитывала нас немка.
Няня рассказывала, что после ареста Любимова папа ходил по комнате и говорил: «Что происходит? Я ничего не понимаю!» И потом еще: «Елена Петровна, если меня арестуют, знайте, что я ни в чем не виноват!»
В последний год жизни папа работал в наркомате тяжелой промышленности. Был начальником контрольно-инспекторской группы Главгеологии. Дома постоянно звучала фамилия Орджоникидзе.
Жили мы в двух комнатах четырехкомнатной квартиры на пятом этаже в доме на Госпитальном валу. Семья моей мамы с дореволюционных времен жила в университетском доме на Моховой, там я и родилась. Дедушка, мамин папа, работал в МГУ, в анатомичке, готовил препараты для студентов.
Потом, в начале 1930-х годов, моему папе предоставили комнату в квартире на Госпитальном валу. Сначала одну большую, 20 метров. А другую комнату, поменьше – его коллеге и товарищу по наркомату легкой промышленности. Но он отказался от нее, сказал: «Саша, я один, мне она не нужна, а у тебя семья, бери». Так у нас стало две комнаты. Госпитальный вал – это была тогда окраина. Мама очень скучала по Моховой и часто ездила к родителям. Мы садились в 22-й трамвай и долго ехали в центр.
К концу 1936 года папе предложили новое жилье, в Доме правительства. Но мама говорила, что какое-то чувство ее удержало. Уже привыкли к Госпитальному валу, и соседи тогда были хорошие. Уговорила мужа отказаться. Возможно, это и спасло всю семью от массового ареста или уж по крайней мере от выселения в барак, как это было с теми, чьих мужей уводили из Дома правительства.
В нашей квартире в первой комнате жила немецкая семья: Павел Францевич и Клара Фридриховна Командер. Они были членами Коммунистической партии Германии и состояли, насколько я понимаю, в Коминтерне. У них был сын Хайнц, постарше меня. Их арестовали (и, видимо, расстреляли) в 1936 году. Хайнца (ему тогда было лет 10) забрали в детский дом. (На самом деле Хайнцу к тому моменту было уже 16 лет. После ареста родителей он был сослан в Акмолинскую область, где в 1942 году его арестовали и по статье 58-10 дали десять лет исправительно-трудовых лагерей. – ред.)
В четвертой комнате жил летчик Григорий Побежимов с женой и ребенком. Очень приятная была семья. Им вскоре после ареста Командер выделили квартиру. (В августе 1937 года Григорий Побежимов участвовал в перелете из Москвы в Америку через Северный полюс в составе экипажа самолета Н-209. Самолет разбился, экипаж погиб. – ред.)
Так у нас сразу в двух комнатах сменились соседи. Те, что приехали, при папе вели себя тихо, а сразу после его ареста сообщили нам (мне было восемь лет, сестре четыре), что мы – враги народа. С ними в одной квартире пришлось прожить долгих 20 лет…
В июле 1938 года папа месяц пробыл в командировке в Средней Азии. Вернулся в субботу и сразу уехал к нам на дачу, которую мы тогда снимали. Провел с нами выходные, а утром в понедельник мы проводили его до опушки, и он уехал. Он был, как всегда, в костюме и белых летних туфлях. Таким я и запомнила его. Больше мы его никогда не видели.
Арестовали его на работе 2 августа 1938 года. В тот же день дома был обыск. Мы оставались на даче с няней, мама нам тогда сказала, что папа снова в командировке.
Мама рассказывала, что проводивших обыск НКВДшников было трое: двое мужчин и женщина. Один из них прямо на себя надел папино габардиновое пальто и стал спрашивать товарищей, идет ли ему это наряд. Его убедили, что идет. Он сказал: «Тогда беру себе». Конфисковали все личные папины вещи. Почему-то оставили пыжиковую шапку. Мужчин в семье больше не было, потом эту шапку мама подарила соседу.
У нас была большая библиотека, ее всю перевернули. Забрали все книги на немецком языке и все рукописи. Папа сочинял и рассказывал нам чудесные сказки. Он их и записывал. Рукописи сказок тоже забрали.
Еще не поленились забрать рояль. Рояль не был личной вещью отца, но его все равно забрали. После обыска я музыкой больше не занималась.
Когда мы с дачи вернулись в Москву, сургучными печатями были опечатаны дверцы книжного шкафа. Мама все время боялась, что мы с младшей сестрой эти печати повредим. Тогда всего боялись... Мы их не трогали, росли, а детские книги стояли за стеклом. Только через год органы НКВД печати сняли.
Одновременно с папой в 1938 году арестовали его товарища и коллегу Виктора Викентьевича Катаняна. (Виктор Ломтатидзе-Катанян учился, как и Новоселец, на юридическом факультете МГУ, позже работал с ним в Наркомате легкой промышленности. Жил с семьей в Доме правительства. Арестован в августе 1938 года и осужден по статье 58 «за участие в подготовке покушения на членов Политбюро Молотова и Ворошилова». – ред.) Ему дали восемь лет, но, как это тогда часто бывало, они растянулись на все 18. После реабилитации в 1954 году он пришел к нам и рассказал, что отца видели в тюрьме вскоре после ареста. Очевидно, его сильно истязали на допросах. Он еле шел по коридору и был совершенно седой. Расстреляли его через два месяца после ареста, 3 октября 1938 года. Ему было 32 года.
(Александра Афанасьевича обвинили в «участии в шпионско-вредительской право-троцкистской организации, существовавшей в Наркомате легкой промышленности». Согласно обвинительному заключению, он якобы «входил в состав террористической группы, был выделен в качестве физического исполнителя теракта против Микояна». На судебном заседании, которое длилось 15 минут, он не признал своей вины и полностью отказался от ранее данных «под давлением» показаний. – ред.)
Маму еще года два, почти до войны, вызывали на допросы. Когда она приходила совершенно изможденная, мы думали, что после дежурства или операции так устала. А она была после допроса. Только потом, много лет спустя, она нам все рассказала.
На запросы семьи долгие годы органы отвечали: «Осужден на 10 лет и сослан в дальние лагеря без права переписки». На запрос дедушки Афанасия Павловича о сыне ему пришел ответ, что А.А. Новоселец умер в 1940 году от воспаления легких в г. Минеральные Воды. Абсурд ситуации в том, что ответ пришел именно в Минеральные Воды, по месту постоянного проживания его родителей. То есть их уверяли, что сын умер у них на руках. Когда я в конце 1980-х годов пришла на Кузнецкий мост, 24 знакомиться с делом отца, то в числе прочих подшитых к делу документов было написанное мной на тетрадном листке в линеечку письмо товарищу Сталину. Я писала, что мой папа ни в чем не виноват, и просила разобраться лично. Там же мне позволили сделать выписки из документов. Еще мне показали заполненную папой анкету. На вопрос о детях он ответил: «Две дочери: Лариса, восьми лет и Аллочка, четыре годика».
Александр Афанасьевич Новоселец был реабилитирован в 1956 году.
Архивные фотографии и документы следственного дела | Церемония установки таблички «Последнего адреса» (фото) (video) |
![](https://www.poslednyadres.ru/picts/news/Gospitalny_val5_str8.jpg)
Фото: Оксана Матиевская
*** |
База данных «Мемориала» содержит сведения
еще о четырнадцати репрессированных, проживавших в этом доме. Если кто-то из наших читателей хотел
бы стать инициатором установки мемориального знака кому-либо из этих
репрессированных, необходимо прислать в «Последний адрес» соответствующую
заявку. Подробные пояснения к процедуре подачи заявки и ответы на часто задаваемые вопросы опубликованы на нашем сайте. |