Шестиэтажный дом по адресу Мансуровский переулок, 6 был построен в 1932 году по индивидуальному проекту.
Согласно архивным материалам, по меньшей мере шестеро жильцов этого дома стали жертвами политических репрессий в 1930-х годах. В августе 2025 года здесь появился первый памятный знак с именем инженера Ильи Ефимовича Гершензона.
Сегодня на фасаде этого дома мы установили вторую памятную табличку.
Давид Лазаревич Вейс (Вайс) родился в 1878 году в местечке Индура Гродненской губернии. Он был старшим сыном в большой еврейской семье Лайзера Эфроима Вайса − владельца картонажной фабрики. В Гродно, куда вскоре переехала семья, Давид учился сначала в еврейской школе − хедере, потом в гимназии (1888—1897).
С несколькими гимназическими товарищами он организовал кружок самообразования. Молодые люди были увлечены народническими идеями, позже заинтересовались марксизмом и примкнули к рабочему движению. Захваченный политическими настроениями эпохи, юный Вейс становится агитатором, выступает на собраниях еврейских рабочих, руководит кружками. В 1895 году у него прошел первый обыск.
Во время обучения в Петербургском университете, куда Давид Вейс поступил в 1897 году, его неоднократно подвергали арестам и высылали из Петербурга за активное участие в студенческих волнениях и революционную деятельность.
Внучка Вейса Элла Добровольская − дочь его старшей дочери Юлии − пишет в воспоминаниях, что ее дед также учился за границей (какое именно образование он получил, в какие годы и где, к сожалению, неизвестно), свободно владел немецким, французским и английским языками.
Издательская и просветительская работа Вейса, которой он отдал большую часть своей жизни, началась в первые годы XX века. Во время революции 1905—1907 годов он сотрудничает с петербургским социал-демократическим издательством «Молот». С 1906 до 1917 года заведует конторой «Шиповника» − одного из самых известных и культурно значимых издательств эпохи, созданного Зиновием Гржебиным и Соломоном Копельманом.
В 1906 году Давид Лазаревич женился на Софье Викторовне Высоцкой, сестре петербургского издателя Езекиила Викторовича Высоцкого, с которым Вейс сотрудничал как редактор и переводчик. В 1907 году у Давида и Софьи родилась дочь Юлия.
Судя по тому, как развивалась судьба Вейса после Октябрьской революции, он безоговорочно перешел на сторону новой власти.
В 1918 году он становится инструктором Наркомпроса в Самаре, там вступает в РКП(б), заведует отделом народного образования, читает лекции в пединституте и организует рабфак при Самарском университете.
С 1920 года и вплоть до ареста Давид Лазаревич работает на высоких должностях в крупных издательствах Москвы и Ленинграда: Госиздате, «Красной Нови», «Прибое», «Экономической жизни», «Безбожнике», ОГИЗе, Биомедгизе (с 1931 года).
Со времени работы в «Шиповнике» Вейс профессионально занимался художественным переводом. Он перевел семь произведений Герберта Уэллса, но при жизни Давида Лазаревича в свет вышел только роман «Человек-невидимка».
К началу 1920-х годов в его семье было уже трое детей: Юлия, Лия (Ляля) и Виктор.
Примерно тогда же, предполагает Элла Добровольская, семья переехала из Петрограда в Москву. Они сменили несколько квартир, прежде чем в 1929—1930 году поселились в новом кооперативном доме в Мансуровском переулке. Квартира находилась на 4 этаже в 3 подъезде, в части дома, перпендикулярной основному корпусу.
Элла Добровольская вспоминает кабинет дедушки в Мансуровском: «большая, с балконом, залитая солнцем комната, вся по стенам окруженная [книжными] шкафами… В них видны переплеты фундаментальных изданий и корешки журналов. У окна – двери на балкон – большой письменный стол. На нем старинный чернильный прибор – металлические чернильница, пресс-папье, свечи на подставках зеленого мрамора». Во время ареста Давида Лазаревича Вейса этот кабинет был полностью разорен, бумаги изъяты и позже ликвидированы, книги пропали.
Давид Лазаревич любил работать на даче, они снимали дачи по Казанской железной дороге. Маленькую Эллу примерно с 1933 года бабушка и дедушка брали туда. «Мои самые ранние воспоминания о деде: он сидит за столом на террасе или в саду, перед ним стопка листов, это отпечатанные на машинке рукописи».
По свидетельству внучки, Вейс «был очень внимателен к людям, деликатен, добр, мягок в обращении». «В моем детстве это был самый любимый мной, близкий, родной человек, гораздо ближе, чем родители».
Племянница Вейса Лия Престина-Шапиро (дочь его любимой сестры Минны Лазаревны и Феликса Львовича Шапиро – автора первого иврит-русского словаря), тоже оставившая воспоминания, пишет, что «диапазон его знаний был бесконечен», а также − что он активно помогал многим людям.
Жена Давида Лазаревича Софья Викторовна, по воспоминаниям родных, была человеком волевым, сильным и работоспособным. Переехав в Москву и имея уже троих детей, она поступила в медицинский институт и закончила его по специальности педиатр-инфекционист. Под руководством профессора Г.Н. Сперанского она участвовала в разработке вакцины против дифтерита и скарлатины, писала научные статьи, защитила кандидатскую диссертацию и готовила докторскую (после ареста мужа она оставила научную работу и полностью отдала себя лечебной).
Внучка упоминает о многократных поездках Вейса за границу − и до революции, и в советское время. Последние он сам, уже будучи арестованным, подробно перечислит следователю НКВД.
В 1921 году − командировка в Берлин для выяснения возможности печатания учебных книг. В 1926-м − поездка в Каунас на похороны отца, в 1927-м − в Германию на лечение, в 1928 году − снова в Германию, в Кельн, на выставку печати и во Францию. В 1934-м он снова едет во Францию на лечение, потом с братом Исидором Вейсасом, гражданином Литвы, − в Италию, где посещает Рим, Неаполь, Флоренцию, Венецию и Милан.
От поездок за границу, говорил Вейс на допросе, у него создалось впечатление, что экономическое положение в капиталистических странах заметно лучше, чем в СССР. Он восхищался техникой и организованностью германского хозяйства, обстановкой в деловом мире, дешевизной жизни во Франции и т.д. «Проводя сравнение, я приходил к выводу, что жизнь в СССР значительно хуже, чем в буржуазных странах».
В феврале 1937 года в НКВД поступает донос на Вейса, подписанный неким З.И. Берманом. Для подтверждения неблагонадежности Вейса доносчик первым делом сообщает как раз о его поездках за границу. А еще, напоминает Берман, Вейс работал управляющим в издательстве «Шиповник», «кажется, связанном с меньшевиками». Автор доноса приводит несколько случаев поддержки Вейсом пострадавших от власти людей, среди них − исключенного из партии Закса-Гладнева (старший сотрудник редакции «Малая советская энциклопедия», расстрелян 7 марта 1937 года по обвинению в участии в «контрреволюционной троцкистско-зиновьевской террористической организации». В июле 2021 года «Последний адрес» установил ему памятный знак, с которым Вейс заключал договоры и пытался устроить его на работу, объясняя свои действия тем, что человека преследуют и он находится в тяжелом материальном положении.)
В принципе, для ареста и этого вполне хватало, однако следователи НКВД, по-видимому, не спешили, рассчитывая «набрать материала» на более весомое дело. Их очевидной задачей было «обнаружить» контрреволюционную организацию правых в печати и издательствах. У ранее арестованных Н.Н. Воронова, Б.М. Таля, А.Б. Халатова (В июне 2018 года «Последний адрес» установил ему памятный знак), занимавших в этой сфере руководящие посты, выбиваются необходимые показания, в том числе на Вейса.
Таким образом у следствия появляются «свидетельства» того, что Вейс был «несомненно связан с контрреволюционными элементами как из группировки правых, так и троцкистов», имел «прямые возможности контрреволюционной деятельности в Медгизе и ОГИЗе», «засорял» аппарат Биомедгиза чуждыми и враждебными людьми, «допустил издание ряда антидарвинистских книг», систематически срывал издание медицинских учебников для высшей школы, несмотря на постановление СНК.
29 декабря 1937 года Давида Лазаревича Вейса арестовали.
В его деле отсутствуют или удалены документы, по которым можно было бы понять, как шло следствие в январе и феврале 1938 года. За анкетой арестованного следуют датированные уже 11 марта собственные показания Вейса – 17 страниц, исписанных карандашом, где автор излагает то, что от него требуют, но делает это как будто намеренно неправдоподобно.
Недолгое «пребывание в контрреволюционной организации и малоактивное из-за возраста и болезней участие в ней», пишет Вейс, дали ему надежду скрыть от следственных властей «эту позорную страницу» его жизни. Но «под влиянием убеждения гр. следователя» он «пришел в выводу, что «единственный путь завоевать себе право прожить остаток жизни и умереть честным советским гражданином, — это рассказать честно и правдиво о своей вредительской деятельности».
Далее Вейс сообщает, что в 1935 году у него возникли сомнения в правильности линии партии и советской власти, т. к. он наблюдал удорожание основных продуктов питания и потребления, несмотря на лозунги пятилетки. Но теперь он понял, что причина во вредительстве.
Немало проблем наблюдал он и в издательской сфере: в бумажной промышленности, производстве полиграфических материалов царила полная бесхозяйственность, бумаги не хватало ни на газеты, ни на книги, ни на тетради, ни на конверты. Так же обстояло дело с производством переплетных материалов, во всем был острый дефицит. Полиграфические машины почти не обновлялись, работали на старых, потрепанных машинах. И «вывод»: если раньше он считал, что правительство уделяет этому мало внимания, то теперь понял, что причина во вредительстве.
На допросе 8 июня 1938 года Вейс «признается» и в антисоветских взглядах, и во вредительской деятельности, и в том, что разделял не только программу правых, рассчитанную на реставрацию капитализма, но и террор как средство борьбы. Известные нам методы ведения следствия в те годы не оставляют сомнений в том, каким образом были получены эти признания.
Обвинительное заключение от 13 июня 1938 года гласит, что данные о «контрреволюционной деятельности» Вейса полностью подтвердились.
Его обвинили в «участии в антисоветской террористической организации правых»; «вредительской работе в Биомедгизе»; в том, что он «разделял террор как метод борьбы против руководителей ВКП(б) и советского правительства» и даже − в «передаче немецкой разведке шпионских сведений».
22 августа 1938 состоялось закрытое судебное заседание выездной сессии Военной коллегии ВС СССР. Давид Лазаревич Вейс признал себя виновным. В последнем слове он сказал, что никогда не разделял террористических установок организации, в которой состоял.
Обвинение было вынесено по статьям 58–6, -7, -8, -11. Его расстреляли в тот же день, 22 августа 1938 года. Ему было 60 лет.
Почти через 18 лет, 14 марта 1956 года, приговор был отменен, а дело прекращено за отсутствием состава преступления. Давид Лазаревич Вейс был признан невиновным и реабилитирован той же самой ВКВС СССР, которая приговорила его к расстрелу.
Софья Викторовна Вейс, к счастью, избежала участи многих жен репрессированных: предположительно, от ареста свою сотрудницу уберег тот самый профессор Сперанский, высоко ценивший ее работу по внедрению вакцины против дифтерита и скарлатины. Семья осталась жить в той же квартире, правда, в кабинет Давида Лазаревича вселился сотрудник НКВД.
Софья Викторовна умерла в 1953 году, не дожив до реабилитации мужа и даже не узнав о том, что он был расстрелян: ей выдали справку о смерти Вейса от болезни в 1942 году (в деле этой справки нет или она заклеена). Правда о его трагической судьбе открылась семье только в 1989 году.
Старшая дочь Вейсов Юлия стала инженером, специалистом по производству бумаги и картона, унаследовав профессию деда. Средняя Лия окончила физико-математический факультет МГУ. Сын Виктор закончил Московский институт философии, литературы и истории (ИФЛИ), стал историком-медиевистом и рано проявил себя талантливым ученым. С самого начала войны Виктор стремился пойти на фронт добровольцем, но неоднократно получал отказы из-за плохого зрения. В конце концов он добился своего, ушел воевать и погиб в апреле 1942 года на Волховском фронте в кровопролитных, унесших жизни сотен солдат и офицеров боях у Мясного бора.
